Он выходит к старому студенческому душу. Передвигается с трудом, медленно.
Вокруг кипит жизнь, студенты занимают друг другу очередь, носится с восторженным визгом малолетний сын кого-то из сотрудников.
А он неторопливо садится на скамейку, закуривает. Становится понятным: это он - обитатель биостанции, а мы все - так, гости, прохожие.
Ребенок бегает за мячиком.
А он улыбается в пожелтевшие от табака усы.
- Шебутной пацанчик...
Таким он и останется в моей памяти навсегда.

Вы сделали для науки больше? Но зато вашим именем не назвали пруд.

Легкой Вам дороги, Константин Константинович.

Его глаза были серыми. Серыми, как пасмурное осеннее небо. Как отражение октябрьского неба в заполненном водой следе в звенигородской грязи - следе ноги человека, который никогда не вернется.
Ее глаза умели быть разными. Иногда они тоже были серыми - этих моментов он всегда ждал с нетерпением. А иногда зрачки гостеприимно делали шаг назад, впуская лучи солнца - и тогда глаза были карими. Вообще они очень любили свет, эти глаза. Им удавалось отражать его даже тогда, когда больше ни в чем он не отражался. И тогда они мерцали, как иней после апрельского заморозка на ничего не подозревавшей траве. Или как принесенная ветром паутинка на сентябрьской земле. Или как августовские звезды. Ничего более прекрасного на свете не было.
Но все же ему иногда хотелось, чтобы ее глаза были, как у него, - просто серыми.

Больше всего это место похоже на детскую площадку в нашем дворе до его благоустройства. Здесь есть пара скамеек, качели, развалившаяся песочница, из которой песок уже наполовину выполз на вытоптанную землю. Все когда-то было покрашено неопределенного цвета краской, но уже изрядно облезло.
Еще здесь есть стена. Вернее, забор из металлической сетки, выше человеческого роста. За ним все время клубится черное, видно только такую же песочницу, как и с нашей стороны. Но тоже не очень отчетливо. Кто-то из детей говорит, что с качелей видел по ту сторону какие-то строения, вроде завода. Может быть.
Там когда-то творилось недолжное, поэтому сейчас туда нельзя.
Я хожу по двору, смотрю на никогда не перестающий цвести куст ракитника, говорю с детьми. Они называют имена когда-то знакомых нам людей.
- А они с нами? - спрашивает кто-нибудь из самых младших.
- Конечно, с нами, - отвечаю я. - Просто очень далеко.
Далеко, как все то, что было раньше. Как наша победа, которую уже удается вспомнить с трудом.
В одну из первых ночей кто-то из детей позвал меня посмотреть на звезды. Там неторопливо и замысловато двигалось что-то, рассыпая искры. Или даже несколько таких сияющих и искрящих тел.
- Это кометы?
- Это фениксы, - я догадался первым.
Звезды здесь, впрочем, тоже точь-в-точь такие же.

Дело к полуночи. Случайно включенный телевизор показывает "Код да Винчи" - когда-то скандальный, а теперь забытый.
Неважно, кто победит - Opus Dei или Приорат. Это никак не повлияет на то, что потомки Христа существуют, а Церковь занимается их ликвидацией.
Ложь, возраст которой - тысячелетия. Нечто похожее можно найти даже в одном из рассказов Бабеля.
Я был в Европе и видел, что нашей - христианской, средневековой - цивилизации, скорее всего, конец.
Но я убежден, что, даже если верных останется совсем мало, Церковь устоит. Нам так было обещано.

Немного созвучно, что сегодня я увидел в новостной ленте известие о смерти В.Л. Гинзбурга - нобелевского лауреата и титана отечественного научного атеизма. Не побоюсь этих слов: Царствие ему небесное.
Мне давно кажется, что атеиста после смерти встретит неожиданность, саму возможность которой он так долго отрицал.
Кто из нас не ошибался?..

Живите.
Расходитесь и сходитесь снова. Образуйте самые немыслимые сочетания. Запретные плоды упразднены задолго до нас, а жизнь когда-нибудь кончается.
Наслаждайтесь каждым мигом. Обнимайте и расплавляйтесь в объятиях. Обманывайтесь и сокрушайтесь. Вновь оживайте, если забрезжила надежда.
Не верьте в то, что этот раз - окончательный и последний. У вас будет возможность все переделать, исправить, восстановить справедливость. Путь, пройденный вами до наличного состояния - пренебрежимо короток и не содержит сколько-нибудь значимых событий.
Вы недолго будете молоды. Восполните этот досадный промах бытия.

Только - очень прошу вас - никогда и никому не говорите, что любите. Это все равно будет неправдой.

Биостанция. Облетающие деревья, ослепительные силуэты листьев на фоне черного от дождей леса.
- Не мерзнете?
Начальник практики улыбается в седеющие усы. Отдает казенный бланк:
- В книгу запишитесь.
Судя по записям, последний визитер уехал отсюда четыре дня назад. Знакомый мне человек, всегда казавшийся мрачноватым и нелюдимым. Дата прибытия. Дата убытия. Цель приезда. Сюда положено вписывать "приказ номер такой-то", "сбор материала" и тому подобные строгости.
Угрюмый гость записал: "Просто посмотреть, как желтеют листья".
У меня потемнело в глазах, и я поспешил наружу.

===========================================================================

Официальные тексты традиционно вызывают гнев вселившегося в меня духа императорского цензора. Вчера увидел в маршрутке предписание:
"Дети старше 7 лет должны занимать отдельное место - ради его безопасности".
Занавес.

===========================================================================

...Празднества открылись фейерверком перед Храмом Науки. Синие, зеленые, фиолетовые вспышки озаряли змеящиеся улыбки первосвященников; вой петард внушал чувство благоговения собравшейся черни. Ослепительные разрывы римских свечей поражали воображение, и даже в моем сердце, сердце простого синагогального служки, рождалось чувство восторга от причастности к великому...

Как-то так получилось, что у меня нет тэгов. Надо завести по крайней мере один: "Погибай, Византия".

Действующий Президент Российской Федерации подарил Президенту США письма Императора Александра II к Аврааму Линкольну. Тоже, кстати, Президенту США.

Когда-то в перестроечные годы кто-то из питерских градоначальников устраивал празднование свадьбы сына в одном из дворцов вверенного Города, и в процессе церемонии били подлинные бокалы с вензелями Петра I. Тоже, кстати, Императора.

А я вспоминаю такую историю - насколько она достоверна, не знаю. Когда генсек Хрущев отправлялся в гости к аглицкой Королеве, он распорядился подобрать в Алмазном Фонде какой-нибудь незатейливый подарок. Подарок был подобран (что-то этакое с бриллиантами и двухсотлетней давности), аккуратно завернут и вручен Ее Величеству.
На следующее утро к генсеку явился человек из Букингемского дворца и вернул подарок, передав от Королевы следующее: дескать, Ее Величество сердечно благодарит господина генерального секретаря за предоставленную возможность в течение ночи любоваться этим произведением искусства; принять его она не считает возможным, поскольку оное является достоянием страны.

И вправду, погибай. Как бы ты ни называлась.

Это могло показаться невероятным, но даже с учетом изменившихся времен Гриффиндор одержал победу в интеллектуальном соревновании. Казалось бы, никаких шансов не было, но все решил конкурс с реконструкцией черепа акулы.
- Гриф-фин-дор! Гриф-фин-дор!
Рев болельщиков обычно раздражает, но не сейчас.

Кабинет Хранителя - это всегда что-то особенное. Старинные книги в шкафах, какие-то невообразимые чудеса по всем углам и хозяин - седой, в чуть съехавших набок очках в золотой оправе, любовно перебирающий драгоценности на своем столе. Здесь можно откинуться в кресле, глядеть поверх очков, говорить о старине, быть чуть более самим собой, чем обычно. Быть таким, каким кажешься себе самому.
Хранитель, видимо, разрешал пользоваться своими книгами старшекурсникам, и несколько человек сидели в углу, рассматривая какой-то компендиум. В таком окружении можно с полным правом проявить себя эрудитом, рассуждая о сохранности какой-нибудь древности или читая надписи на старинных монетах.
- Брахиопода. Какая-то спириферида, полагаю? А возраст?..
- Силур, мой друг!
Я задумчиво сложил две половинки невесть кем и когда распиленной пополам раковины.
- Превосходно. Глядя на это, Хранитель, я как никогда осознаю необходимость создания музея в Хогвартсе.
Хозяин кабинета не успел ответить. В дверь комнаты просунулась девчонка - фамилию ее я никогда не мог запомнить - с чем-то огромным и мохнатым, висящим у нее на шее.
- Это я, - сообщила она Хранителю, - а это мой толстун.
Последнее было адресовано мне. Стоило проявить себя чуть большим любителем животных, чем обычно.
- Акцио.
Я тут же пожалел о содеянном. Толстун - насколько я мог судить, роскошный экземпляр, - весь покрытый короткой черной шерстью, делавшей его похожим на игрушку, с крохотными черными глазками и длинной мордой хоботом, приземлился на мое правое колено и незамедлительно его отдавил. Я его, похоже, не заинтересовал ни на йоту, и он повернулся ко мне боком, разглядывая стол Хранителя с меланхолично-задумчивым выражением. Такое можно увидеть на старинных портретах директоров Школы.
- Представляете, профессор, - частила девчонка, снова обращаясь ко мне, - вчера улегся спать, как обычно. А потом встал и пошел печь хлеб...
То, что я уже знал о толстунах, вполне соответствовало этой истории. Всех свойств этих животных предсказать никому не под силу, и я вполне был готов поверить, что даже эльфы не стали ему мешать в его кулинарных экзерсисах.
Зверь сохранял спокойствие, словно речь была не о нем, а о ком-то отсутствующем.

Стайка первокурсников раскладывала на мешковине, расстеленной по двору школы, целую гору разнокалиберных караваев - по-видимому, как раз плод ночных радений толстуна. На них были белые фартуки и нелепые поварские колпаки, они резвились вовсю, хохотали и перебрасывались хлебами. Разумеется, поведение их было совершенно недопустимым. Берегите труд животных.
- Ревелио! - взревел я, описывая палочкой круг над головой.
Первокурсники уложили караваи ровными рядами настолько быстро, что со стороны могло показаться, будто они сами улеглись под действием моего заклятия. А затем, на ходу срывая колпаки, вся стайка понеслась к входу.

Звенигородская биостанция. Конец августа. Одобрительная улыбка солнца после недельных дождей.
Знакомые домики, столы, дорожки. Почему-то дети разного возраста и пола, которые снуют - нет-нет, они достаточно неторопливо перемещаются - по дорожкам между домиками. Несколько человек "старших" студенческого возраста - полевого вида, с "хвостами".
На одном из столов - сложенные одеяла. Просто заканчивается лагерь, вот в чем дело.
Я прохожу мимо. Медленно, медленно мне навстречу идет девушка. На ней какой-то невообразимо неформальный балахон всех мыслимых цветов и с капюшоном. Наши взгляды пересекаются на миг, слегка звякнув.
Я только успеваю заметить, что она невероятно красива.
А потом я понимаю, что я читаю в ее взгляде. То же, что и в ваших глазах три недели назад. В глазах наших "старших" десять лет назад. Мы точно так же сновали между палатками, мы так же льнули к нашим кураторам, которые казались нам богами, мы были неузнаваемы.
Ощущение конца. Конца Лета. Конца Школы. Просто Конца.
В августе - всегда тридцать один день. А потом Осень начинает перебирать листы - плотные, потемневшие страницы, - чуть щурясь.
Я думаю, что она вообще немного близорука, эта Осень.

Принято ругать только что вышедший фильм про Гарри Поттера. Я всем объясняю, что я сам - человек без затей и притязаний: про Гарри Поттера - и на том спасибо. И то за радость.
Но не могу не разместить ЭТО. Спасибо за ссылку Таль.
http://www.diary.ru/~irish-anny/p76725505.htm
А остальным - за внимание. Приятного прочтения.

у тебя сегодня день рождения, не так ли? Это письмо я замышлял отправить несколько заблаговременно - кто знает, когда и при каких обстоятельствах ты его прочтешь? - и даже уже решил пренебречь традицией не поздравлять заранее. Но все получилось так, как оно получилось.
В последнее время аллегории рождаются с трудом, и изящество слога, столь необходимое в письмах (особенно неотправленных), куда-то внезапно делось. Поэтому я попытаюсь обойтись простыми словами.
В моем восприятии ты всегда был этаким Мальчиком_Наоборот из детского стихотворения. Ты уничтожал уже написанные письма. Ты был подчеркнуто резок с теми, кто был тебе симпатичен. Ты изготовлял маленькие тайны из самых обыденных вещей.
И - разумеется - ты никоим образом не вписывался в мою систему стереотипов. Довольно жесткую, заметим справедливости ради.
А знаешь? Если когда-нибудь меня спросят, каким я тебя запомнил, ты никогда не угадаешь, что именно я вспомню. Разумеется, время безжалостно перемелет тебя, не оставив ничего прежнего. Но я зачем-то сохранил в памяти ничего не значащую сценку: поздняя весна, наполненная солнцем. Центральная аллея перед башней Университета. И ты, по обыкновению в темном и сгорбившись, склоняешься к кипящей сирени. Примерно полминуты, пока ты еще не заметил, что я прохожу мимо.
Я не знаю, пересекутся ли наши пути снова. Наблюдения показывают, что иногда люди, стремящиеся встретить друг друга, годами терпят фиаско в этом незамысловатом деле. Что уж говорить о просто людях.
А впрочем, я собирался тебя поздравить и, как обычно, отвлекся.
Я пожелаю тебе того же, что я желаю в последнее время многим. Будь счастлив. В том виде и в той мере, которые соответствуют твоим представлениям о счастье. Я не берусь их представлять себе и тем более оценивать.
Обязательно, ладно?

С наилучшими пожеланиями,
...

Знаешь, Аликс, я просто решил записать то, что пришло на ум после просмотра фильма "Просто люди" (Fellowship Art Group, 2007).

Dixi.

Никогда бы не подумал, что способен так радоваться по поводу шмоток. Но непростых, позволю себе заметить. Одни рукава чего стоят...


( Еще парочку? )
А Гарри Поттер - это, знаете, совсем другая история...

В оконной раме, сероглазый мой малыш,
Ломаешь плитку пополам - и молчишь...
(с) Лора Бочарова

...А в порту цветет миндаль,
И ничего не жаль.
(с) Опять же Лора

Неправда. Жаль.


Тебе б я посоветовал сменить
Свой черный на свой белый, а лиловый
Оставь лиловым, ибо смысл новый
Открылся в нем, едва порвалась нить.

И вместе с кем-то что-то пусть придет,
И пусть отныне море станет - белым.
Июльский дождь со смехом унесет
Сомненье, нарисованное мелом,

И пусть отныне никакая власть
К твоей свободе права не предъявит.
...Когда воздушный змей меня оставит,
Беззвучно постараюсь я упасть

И твой покой нисколько не нарушу -
Как лист увядший падает на душу.

Странные, странные сны...

- Наша школа со следующей недели участвует в ролевой игре по "Гарри Поттеру"...
Из автобуса (не из одной ли французской академии?) чинно выбираются гости - вереница девушек в игровых костюмах. Игра начинается.
Кто-то пытается изобразить вспышку здоровенным осветителем в коробке из белой пластмассы. Носятся дети.
-Тор-рменцио!
Любимое заклятие удается не сразу, и не со второго. Да что со мной сегодня?
Заключительный банкет - в огромной, амфитеатром, аудитории (ББА?). Я перескакиваю с ряда на ряд, прыгаю через несколько сидений, парю в воздухе. Никто больше так не умеет.
- У нас есть самая главная пушка...
Что за пушка? Кто это говорит? Зачем мне эти сведения? Уже неважно, потому что снаружи, из вечернего мрака, раздается грохот.
Девушки в форменных шарфах поднимаются разом и поворачиваются к выходу. Это уже не игра, не правда ли? А меня охватывает дикий восторг.
На улице горит какая-то постройка, разбрызгивая искры. По воздуху пролетает и падает невдалеке окованное металлом колесо. Сдается, что как раз от самой главной пушки, которую надо было от всех беречь. На фоне пожара замирает фигура в черном с развевающимися рукавами, вся ее поза выражает крайнее смятение.
- Северус! Никак что-то взорвалось? Ха-ха!
И я бегу в сторону пламени, по-прежнему в необъяснимом восторге...

Чушь, верно?

"Летняя школа - форма отдыха и обучения школьников. Организуются преподавателями университетов, которые в нескучной форме рассказывают о своей науке и преподают её основы на ярких примерах"
(с) Википедия.

Несколько дней назад довелось быть на свадьбе одного замечательного человека. И отвечая на банальный-пребанальный вопрос тамады (sic) о месте и времени знакомства с молодыми, до меня дошло, что по крайней мере с невестой я познакомился на Летней Школе. Оба слова с большой буквы. И с женихом, как ни странно, тоже.

В мой старый сад, ланфрен-ланфра...

В этом году исполняется ровно десять лет с моего первого ЛЭШа, в Первомайском. Я сделаю все возможное, чтобы поехать на Школу в этом году, хотя шансов еще меньше, чем в прошлом.

...Лети в мой сад...

Вчера встретил знакомую в метро. Она была с молодым человеком - этакий крепкий мужчина с короткой стрижкой и спокойным взглядом. Крепкое рукопожатие, ни к чему не обязывающее. Только разговаривая с его спутницей, я понял, насколько изменился.
Я меняюсь. Меняется Летняя Школа. Мне, собственно говоря, не к кому ехать на ЛЭШ, а на ЛШ"И" все совсем по-другому, но песня жива.

Такие сны так редки...

Из несуществующих стен Школы вышли столько замечательных людей, что просто дух захватывает. Школа проносится по стране, оставляя шлейф из восхищенных взглядов, измененных душ и забытых ложек. Школа, Школа.
Я много злословил на счет исключительно Школьной, как мне казалось, привычки некоторых подыскивать душу, кажущуюся пропащей, и принудительно спасать ее от мнимых проблем. Не тем ли я сейчас занимаюсь?

Свети, прощальная свезда.
Любовь последняя - чиста...

С легким треском рвутся ниточки воздушных змеев. Может быть, мне их коллекционировать? По крайней мере, это оригинально.